Библиотека психотерапевта, психиатра, психолога, д-ра Юдицкого И.В.: Джон Фаулз, «Волхв»

Faulz-01Фаулз Джон «Волхв» – самый популярный роман выдающегося английского писателя, известного в России книгами «Коллекционер», «Башня из черного дерева», «Любовница французского лейтенанта», «Дэниел Мартин».
На затерянном греческом острове загадочный «маг» ставит жестокие психологические опыты на людях, подвергая их пытке страстью и небытием. Реалистическая традиция сочетается в книге с элементами мистики и детектива. Эротические сцены романа – возможно, лучшее, что было написано о плотской любви во второй половине XX века.


реклама от администратора сайта

Помощь психолога, психотерапевта, психиатра . Клинический гипноз. Консультации кризисных пар. On-line консультации 
Терапевтические группы. Кабинет в центре. Парковка. ИП Юдицкий И.В.
УНП 692150445, 220004, Минск,
ул.Мельникайте, 2-503А, +375 29 6277772 (МТС)                                 р\с BY36 ALFA 3013 2569 0600 1027 0000, ЗАО «АЛЬФА-БАНК»                        ул. Сурганова, 43-47, 220013 Минск, Республика Беларусь. СВИФТ — ALFABY2X, УНП 101541947, ОКПО 37526626
Ссылка на страницу ДОГОВОРА ПУБЛИЧНОЙ ОФЕРТЫ — тут.     Посещение — после собеседования по телефону и предоплаты (ч\з кассу любого банка, банкомат, интернет-банкинг с карточек VISA и MasterCard или с помощью расчётной системы ЕРИП). Рассрочка по программе «ХАЛВА» — при предоплате (рассрочка 2 мес) 5-ти сеансов по согласованному графику, либо (рассрочка 3 мес) 10-ти сеансов , с предварительным одобрением графика посещений. Наличные не принимаются. Портал для безопасной оплаты с карточки: YDIK.COMРасписание (свободное время для записи на консультации и сеансы)

Собственные комментарии автора (Джона Фаулза) к роману «Волхв»:

Помимо сильного влияния Юнга, чьи теории в то время глубоко меня
интересовали, «Волхв» обязан своим существованием трем романам. Усерднее
всего я придерживался схемы «Большого Мольна» Алена-Фурнье — настолько
усердно, что в новой редакции пришлось убрать ряд чрезмерно откровенных
заимствований. На прямолинейного литературоведа параллели особого
впечатления не произведут, но без своего французского прообраза «Волхв» был
бы кардинально иным. «Большой Мольн» имеет свойство воздействовать на нас
(по крайней мере, на некоторых из нас) чем-то, что лежит за пределами
собственно словесности; именно это свойство я пытался сообщить и своему
роману. Другой недостаток «Волхва», против которого я также не смог найти
лекарства, тот, что я не понимал: описанные в нем переживания — неотъемлемая
черта юности.

Я закончил «Волхва» в 1965 году, уже будучи автором двух книг {Роман
«Коллекционер» (1963) и цикл афоризмов в духе Паскаля «Аристос» (1964).
(Здесь и далее, кроме помеченного на стр. 8, — прим. перев.)}, но, если
отвлечься от даты публикации, это мой первый роман. Предварительные наброски
относятся к началу 50-х; с тех пор сюжет и поэтика не раз видоизменялись.
Сначала в них преобладал мистический элемент — в подражание шедевру Генри
Джеймса «Поворот винта». Но четких ориентиров у меня тогда не было, ни в
жизни, ни в литературе. Здравый смысл подсказывал, что на публикацию моих
писаний рассчитывать нечего; фантазия же не могла отречься от любимого
детища, неуклюже и старательно тщилась донести его до ушей человеческих;
хорошо помню, что мне приходилось отвергать один фрагмент за другим, ибо
текст не достигал нужной изобразительной точности. Несовершенство техники и
причуды воображения (в них видится скорее неспособность воссоздать уже
существующее, чем создать не существовавшее доселе, хотя ближе к истине
второе) сковывали меня по рукам и ногам. И когда в 1963 году успех
«Коллекционера» придал мне некоторую уверенность в своих силах, именно
истерзанный, многажды перелицованный «Волхв» потеснил другие замыслы,
выношенные в пятидесятых… а ведь по меньшей мере два из них, на мой вкус,
были куда масштабнее и принесли бы мне большее уважение — во всяком случае,
в Англии.
В 1964-м я взялся за работу: скомпоновал и переделал ранее написанные
куски. Но сквозь сюжетную ткань «Волхва» все же проглядывало ученичество,
путевые записки исследователя неведомой страны, полные ошибок и
предрассудков.

Второй образец, как ни покажется странным, — это, бесспорно, «Бевис»
Ричарда Джеффриса {Роман «Бевис. История одного мальчика» (1882) — самое
популярное произведение писателя и натуралиста Ричарда Джеффриса. В этой
пространной книге скрупулезно описывается пребывание малолетнего героя на
родительской ферме. Большую часть времени мальчик предоставлен самому себе;
фермерский надел для него превращается в замкнутую, таинственную страну,
населенную растениями, животными и даже демонами.}, книга, покорившая мое
детское воображение. Писатель, по-моему, формируется довольно рано, сознает
он это или нет; а «Бевис» похож на «Большого Мольна» тем, что сплетает из
повседневной реальности (реальности ребенка предместий, рожденного в
зажиточной семье, каким и я был внешне) новую, незнакомую. Говорю это, чтобы
подчеркнуть: глубинный смысл и стилистика таких книг остаются с человеком и
после того, как он их «перерастает».
Третью книгу, на которую опирается «Волхв», я в то время не распознал,
а ныне выражаю благодарность внимательной студентке Ридингского
университета, написавшей мне через много лет после выхода романа и указавшей
на ряд параллелей с «Большими ожиданиями». Она и не подозревала, что это
единственный роман Диккенса, к которому я всегда относился с восхищением и
любовью (и за который прощаю ему бесчисленные погрешности остальных
произведений); что, работая над набросками к собственному роману, я с
наслаждением разбирал эту книгу в классе; что всерьез подумывал, не сделать
ли Кончиса женщиной (мисс Хэвишем) — замысел, отчасти воплощенный в образе
г-жи де Сейтас.

Автобиографическая основа произведения: мой Фраксос («остров
заборов») — на самом деле греческий остров Спеце, где в 1951-1952 годах я
преподавал в частной школе, тогда не слишком похожей на ту, какая описана в
книге. Пожелай я вывести ее как есть, мне пришлось бы написать сатирический
роман {Существует и еще один, весьма любопытный, роман об этой школе: Кеннет
Мэтыоз, «Алеко» («Питер Дэвис», 1934). Француз Мишель Деон также выпустил
автобиографическую книгу «Балкон на Спеце» («Галлимар», 1961). (Прим.
автора).}.
Знаменитый миллионер, купивший участок острова, не имеет никакого
отношения к моему, вымышленному; г-н Ниархос появился на Спеце гораздо
позже. А прежний владелец виллы Бурани, чьими внешностью и роскошными
апартаментами я воспользовался в романе, ни в коей мере не прототип моего
персонажа, хотя, насколько мне известно, это становится чем-то вроде
местного предания. С тем джентльменом, другом старика Венизелоса, мы
виделись лишь дважды, оба раза мельком. Запомнился мне его дом, а не он сам.
По слухам, — мне бывать там больше не доводилось, — сейчас Спеце совсем
не тот, каким я изобразил его сразу после войны. Общаться там было почти не
с кем, хотя в школе работали сразу два преподавателя-англичанина, а не один,
как в книге. Счастливый случай познакомил меня с чудесным коллегой, ныне
старым другом, Денисом Шароксом. Энциклопедически образованный, он отлично
понимал греческий национальный характер. Это Денис отвел меня на виллу. Он
вовремя отказался от литературных притязаний. Поморщившись, заявил, что,
гостя в Бурани прошлый раз, сочинил последнее в своей жизни стихотворение.
Почему-то это подстегнуло мою фантазию: уединенная вилла, великолепный
ландшафт, прозрение моего приятеля; очутившись на мысу и приближаясь к
вилле, мы услышали музыку, неожиданную среди античного пейзажа… не
благородные плейелевские клавикорды {Игнац Плейель (1757-1831) — композитор,
основатель фабрики клавишных инструментов в Париже.}, как в романе, а нечто,
весьма некстати приводящее на ум валлийскую часовню. Надеюсь, эта
фисгармония сохранилась. Она тоже многое мне подсказала.

Необитаемую часть Спеце воистину населяли призраки, правда, бесплотнее
(и прекраснее) тех, что я выдумал. Молчание сосновых лесов было, как нигде,
бесхитростно; будто вечный чистый лист, ожидающий ноты ли, слова. Там вы
переставали ощущать течение времени, присутствовали при зарожденьи легенд.
Казалось, уж тут-то никогда ничего не происходит; но все же нарушь некое
равновесие — и что-то произойдет. Местный дух-покровитель состоял в родстве
с тем, какой описан в лучших стихах Малларме — о незримом полете, о словах,
бессильных пред невыразимым. Трудно передать все значение тех впечатлений
для меня как писателя. Они напитали мою душу, отпечатались в ней глубже,
нежели иные воспоминания о людях и природе Эллады. Я уже сознавал, что вход
во многие сферы английского общества мне заказан. Но самые суровые запреты у
всякого романиста — впереди.
На первый взгляд то были безотрадные впечатления; с ними сталкивается
большинство начинающих писателей и художников, ищущих вдохновения в Греции.
Мы прозвали это чувство неприкаянности, переходящее в апатию, эгейской
хандрой. Нужно быть истинным творцом, чтобы создать что-то стоящее среди
чистейших и гармоничнейших на Земле пейзажей, к тому ж понимая, что люди,
которые были им под стать, перевелись в незапамятные времена. Островная
Греция остается Цирцеей; скитальцу художнику не след медлить здесь, если он
хочет уберечь свою душу.

Если и искать связную философию в этом — скорее ирландском, нежели
греческом — рагу из гипотез о сути человеческого существования, то искать в
отвергнутом заглавии, о котором я иногда жалею: «Игра в бога». Я хотел,
чтобы мой Кончис продемонстрировал набор личин, воплощающих представления о
боге — от мистического до научно-популярного; набор ложных понятий о том,
чего на самом деле нет, — об абсолютном знании и абсолютном могуществе.
Разрушение подобных миражей я до сих пор считаю первой задачей гуманиста;
хотел бы я, чтобы некий сверх-Кончис пропустил арабов и израильтян,
ольстерских католиков и протестантов через эвристическую мясорубку, в какой
побывал Николас.
Я не оправдываю поведение Кончиса во время казни, но признаю важность
вставшей перед ним дилеммы. Бог и свобода — понятия полярно противоположные;
люди верят в вымышленных богов, как правило, потому, что страшатся
довериться дьяволу. Я прожил достаточно, чтобы понять, что руководствуются
они при этом добрыми побуждениями. Я же следую основному принципу, который
пытался заложить и в эту книгу: истинная свобода — между тем и другим, а не
в том или в другом только, а значит, она не может быть абсолютной. Свобода,
даже самая относительная — возможно, химера; но я и по сей день
придерживаюсь иного мнения.

1976, Джон Фаулз

Добавить комментарий