Как уберечь украинскую армию от «донецкого синдрома»

Белорусы весьма терпеливые, спокойные и выдержанные, но на самом деле гораздо более жесткие, чем украинцы. Они очень любят процедуры и порядок, закон. 

Щигель 2Дмитрий Щигельский — белорусский психиатр и оппозиционер Белорусского народного фронта, в 2001-м поставил президенту  А.Лукашенко диагноз “мозаичная психопатия”, после чего вместе с семьей вынужден был переехать в США.  Многие называли его шарлатаном, утверждая, что у 29-летнего на то время врача еще не было достаточной квалификации, дабы ставить такие диагнозы, к тому же заочно.  Однако сам Дмитрий говорит, что диагноз, по сути, ставил даже не он, а сотни врачей-психиатров, чьи обсуждения он скрупулезно записывал с 1994 г., когда А. Лукашенко был еще кандидатом в президенты. Потом эти записи он скомпилировал, упорядочил и отредактировал.  Сегодня Дмитрий Щигельский — партнер в медицинском бизнесе в США и создатель небольшой организации “Белорусы в изгнании”, ставящей перед собой цель создать сеть белорусов-профессионалов — адвокатов, бизнесменов, политологов и т.д. — не только в Америке, но и в Европе, могущих оказаться полезными, когда в Беларуси начнутся перемены.

В Украину Дмитрий приехал в июне 2015-го — поработать в эвакуационной бригаде, куда в то время ПДМГ им. Пирогова набирало всех, у кого была хоть какая-то медквалификация. По его словам, “многие белорусские националисты считали, что должны повоевать за Украину, будучи уверенными, что русские с высокой степенью вероятности затем пойдут в Беларусь. Так что если ты в Украине не был, то и разговаривать с тобой нечего”. “Со мной приехал еще один врач-психиатр с оккупированной территории, — рассказывает Дмитрий. — Тогда очень остро стояли проблемы наркологические и психических расстройств. Ближайшая помощь — Харьков, куда в крайне тяжелых случаях бойцов доставляли на вертолете только на второй-третий день. Психиатрическая служба была завалена. К началу войны на всю страну — девять армейских психиатров (!).

Среди мобилизованных психиатры были, но на фронт их часто отправляли обычными начмедами в батальоны.  Мобильные госпиталя имеют два отделения — хирургическое и госпитальное, в котором по штату должен быть психизолятор, поскольку проблема психических расстройств на войне актуальна всегда. Но не было психиатров, не было и психизоляторов. Так что когда узнали, что мы — психиатры, нас забрали в госпиталь, где я и работал в общей сложности пять месяцев”. ПТСР (Посттравматическое стрессовое расстройство), депрессии и проблемы адаптации
— Дмитрий, говоря о наркологических проблемах, вы имели в виду прежде всего алкоголизм? — И наркоманию тоже.
— Где в АТО достают наркотики?
— Во-первых, конопля растет в Донбассе. Во-вторых, ее привозят. Как и амфетамин, и метамфетамин, на сленге — фен. Это довольно мощный психостимулятор. Он снимает страх, напряжение, усталость, ускоряет реакцию и добавляет выносливость. Во время Второй мировой войны в армиях Великобритании и США фен использовали довольно широко. И только позднее осознали, насколько это опасно: развиваются зависимость, амфетаминовые психозы. — Психологи из Минобороны утверждают, что уровень ПТСР в Украине преувеличивают, на самом деле он — общемировой.  — Полностью согласен. В таком количестве, как об этом пишут в прессе, ПТСР не будет. Будут проблемы адаптации, описанные во всех странах после всех войн. Но это не ПТСР. Кроме него существует множество других расстройств.
Все это началось с 1980-го, когда в рамках обследования ветеранов Вьетнама в США было проведено некорректное исследование, и возникла цифра в 100 тыс. самоубийств, ставшая сенсацией благодаря журналистам. В нормальных англоязычных источниках число самоубийств оценивается от 20 до 40 тыс. Некоторые авторы говорят о 17 тыс. С учетом количества американцев, прошедших через Вьетнам, это почти нормальный показатель по популяции. В первые пять лет после возвращения вероятность совершить самоубийство для ветерана Вьетнама была в 1,6 раза выше, чем у американца, который на войне не был. Далее количество суицидов по этим группам выровнялось.
— Уровень суицидов в Украине и без того был достаточно высоким. Нам стоит ожидать больший всплеск?
— Есть интересный феномен, на который обратили внимание офицеры ВСУ. Из донецких часто получаются хорошие солдаты, потому что они привыкли не ценить жизнь, в том числе свою. Особенно среди воюющих на стороне русских. У них, как правило, низкое образование, часто криминальное прошлое, алкоголизация, наркомания. Этим людям легче адаптироваться к условиям войны.
Однако хочу отметить, что по психологии следует четко разделять призывников и добровольцев. Это две разные группы. Призывникам из Западной Украины — сложнее. И все же люди там живут хуже, чем в США перед войной во Вьетнаме. Я думаю, что чем лучше живет общество, чем оно более цивилизовано и благоустроено, чем более регулируемы и развиты социальные отношения, тем труднее переносить войну и ее последствия. — То есть неблагополучность помогает? — В каком-то смысле да. Она — резерв.  Когда в Украине говорят о ПТСР, депрессии и проблемах адаптации, то все внимание сосредотачивают на психологах и психотерапевтах. Это не совсем правильно.  Принятый закон о реабилитации, на мой взгляд, никогда не сможет быть выполнен. Ведь реабилитация подразумевает психолога, психотерапевта, семейного врача, семейного консультанта, юриста, создание центров, где при необходимости можно и протезировать, и проводить психотерапию, и т.д. Но в стране нет ресурсов, чтобы каждый, побывавший на войне, мог претендовать на реабилитацию.  К принятому закону, в котором речь идет только о психотерапии и психологии, есть очень грамотная пояснительная записка, где много внимания уделено психиатрии. Я понимаю, почему украинское общество, как и белорусское, относится к психиатрам настороженно. Этому способствует неприятный советский опыт карательной психиатрии. И, вероятно, депутаты не хотели лишний раз упоминать психиатрию, опасаясь возникновения ситуаций, когда она будет использована как карательная. Либо чтобы не пугать избирателей. Но в условиях ограниченных ресурсов следует расставлять приоритеты, и в первую очередь выделить группу риска, более всего нуждающуюся в реабилитации.
— Какова она, на ваш взгляд?
— Нельзя сравнивать условия, в которых, например, находится врач в госпитале, с условиями бойца на передовой. У человека, который в течение года по несколько часов в день сидит в бункере под артиллерийским обстрелом, передвигается перебежками и находится в ужасных санитарно-бытовых условиях, совершенно другая нагрузка на психику.  Давайте разделим атошников и убэдэшников на две части —  тех, кто непосредственно принимал участие в боевых столкновениях и находился под обстрелом, и всех остальных. Думаю, что число нуждающихся в реабилитации сразу сильно уменьшится. Ведь армия — это еще и структуры снабжения, связи, разведки, логистики, это механики, водители и т.д. Огромное количество людей, которые за весь срок службы могут противника и не увидеть.
Далее. По всем исследованиям (и американским, и российским), если участие в боевых столкновениях сопровождалось контузией, травмой или ранением, особенно ранением, угрожающим жизни, или приведшим к ампутации, и особенно если к нему добавилась контузия, то эту группу нужно выделить в первую очередь. И сделать это вполне реально — сохранились истории болезней. Если человек, кроме ранений, получил травму (например, спрыгивая с БТР, сломал ногу) или перенес тяжелое заболевание, когда несколько факторов складываются вместе, то эта группа нуждается в первоочередной реабилитации. Остальные — по мере необходимости и обращений. Необходимо дифференцировать по качеству и количеству факторов, воздействовавших на психику, а не просто механически причислять в ряды нуждающихся в реабилитации всех, кто был в зоне АТО. Она ведь на самом деле большая и разная.
И второй момент — нужно попытаться сохранить и расширить психиатрическую службу непосредственно в мобильных госпиталях. Это важно, потому что ПТСР не развивается сразу. Если не пролечить психотравму в первые два-три дня, то вероятность развития потом ПТСР, больших депрессивных эпизодов, психопатизации личности, нарушения адаптации резко возрастают. То есть это весьма небольшие вложения сейчас, которые смогут сэкономить огромные деньги в будущем.
— Вы сказали, что помимо ПТСР есть еще много другого.
— ПТСР развивается не у всех. Для этого должны сложиться несколько факторов. И, как мне кажется, они накладываются на предрасположенность. Дело в том, что, по моим ощущениям, особенно в четвертую и пятую волны мобилизации, забирали всех подряд. Пример: поступает ко мне боец, которому понаписывали кучу диагнозов. Я прошу у него военный билет. А там — статья 1Б. По старому советскому приказу — олигофрения в стадии легкой дебильности. Его даже обследовать не нужно было. Тем не менее каким-то образом его призвали.
Много проблем, к сожалению, провоцируют женщины. Не понимая, что боец находится в чрезвычайно тяжелых условиях, звонят и закатывают истерику. Боец срывается. У него развивается реактивное состояние, и часто это заканчивается плохо. Иногда — самоубийством. Не то чтобы женщина была во всем виновата. Но это иногда накладывается на весь негативный фон и становится последней каплей…
— После возвращения бойцов с войны, их семьи, не выдерживая испытаний, нередко распадаются. Каковы ваши рекомендации?
— Необходимо запускать какую-то социальную программу. Чтобы семьи не боялись обращаться к психиатрам, психотерапевтам, психологам или даже консультантам — это лучше, чем ничего. У женщин часто есть твердое предубеждение — нет, он не псих. Да, он не спит, кричит, ему плохо, он пьет, срывается, периодически ни на что не реагирует, но он не псих и не шизофреник. Убедить семью в том, что человек нуждается в медицинской помощи, иногда очень трудно.
Отличие последствий участия в боевых действиях в том, что человек часто сохраняет критическое отношение к своему состоянию и понимает: с ним что-то не так. Но нужно, чтобы его подтолкнули, помогли и направили. Все настолько индивидуально, что, думаю, в случае появления проблем следует идти к психотерапевту, психологу, а не пытаться лечиться по газете. Есть целое направление — семейная психотерапия, помогающая решать проблемы семьи в мирное время. Когда человек вернулся  с войны и нуждается в ресоциализации, реадаптации — это тем более важно. Ведь война предъявляет к психике совершенно экстремальные требования, развивая качества, которые могут быть тяжелыми в мирной жизни.
Чтобы выжить, человек должен быть жестким, волевым, часто максималистом и быстро принимать решения.
— Поэтому у вернувшихся с войны высок риск криминализации?
— Есть риск. Но опять же — переоценен. Он выше, чем в популяции, но это не означает, что 100% вернувшихся с войны побегут в банды или станут убийцами.  Что интересно: между результатами этих исследований в США, Австралии, Великобритании и России есть очень большая разница. В России фиксируют резкий всплеск криминализации. В цивилизованных странах — нет. Думаю, это связано, во-первых, с отношением в обществе к ветеранам. В цивилизованных странах оно уважительное, терпимое, настроенное на помощь. В России же, как мы знаем, начиная с Афганистана,  — настороженное, агрессивное, злобное (мы вас туда не посылали).
А во-вторых — это нормальные реабилитационные службы в Австралии, США, Великобритании. Когда ветераны проходят реабилитацию, никакого всплеска криминализации мы не видим. То есть это не что-то предопределенное. Какими будут (и будут ли) госпрограммы по реабилитации ветеранов, каким будет отношение общества, таким будет и результат. Вопрос в том, по какому пути будет двигаться украинское общество.
— А если это мирный житель, который долгое время сидит в подвале, спасаясь от обстрелов?
— Та же проблема. Возможно, даже большая. Военные все-таки подготовлены и понимают, что и зачем. У мирных жителей будет еще и экзистенциальная проблема — почему именно я сюда попал, почему это происходит со мной.
— Ими кто-то занимается?
— Это отдельный, большой блок проблем. Не буду говорить обо всей зоне АТО. Скажу только об Артемовске и Часовом Яру, где я провел пять месяцев и общался с мирными жителями. Значительная часть из них — антиукраински настроена. Поэтому то, что делают военные медики, — очень важная часть программы по воссоединению. Когда между различными социальными группами есть конфликт, нужно начинать с какой-то адаптации этих групп. Мы об этом много спорили.
Что делать с двумя миллионами антиукраински настроенных жителей? Убить? Это невозможно, ведь мы живем в цивилизованном обществе. Устроить им апартеид, лишив избирательного права как в ЮАР?
Все знают, чем закончила ЮАР. Просто игнорировать?
Тогда вечно будем иметь в парламенте регионалов и взрывоопасный регион. Значит, их необходимо как-то интегрировать, совершать какие-то действия. Одним из инструментов могла бы стать медицина. И военная медицина таковым и является, в особенности хирургия.

Местные говорят, что за банальную операцию по удалению грыжи, часто некачественную, они платят 6–8 тыс. грн. Для них это огромные деньги. Военные оперируют их бесплатно. У 100 прооперированных в городке с населением 8 тыс. чел. есть дети, родители, сестры, братья. То есть это 500–600 человек, увидевших конкретный результат.
Качественная и бесплатная помощь от военных медиков —  важный момент по изменению отношения местного населения к Украине.  Было бы очень хорошо, чтобы появились еще и какие-то образовательные программы.  Не весь Донбасс сепаратистский. Значительная его часть просто аполитична.

Но все же есть часть проукраински настроенных и часть —  пророссийски. Таких пассионарных, проукраинских или пророссийских центров —  небольшой процент. Большинство просто сдвигается под их влиянием в ту или иную сторону.
Щигель

Украинцы и белорусы

— Много ли украинцы знают о том, что происходит в Беларуси?
— Практически ничего. Или очень
поверхностно, лозунгово. Ну а много ли белорусы до Майдана и Крыма знали о том, что происходит в Украине? Это нормально, наверное. Американцы тоже немного знают о том, что происходит в Канаде.
Кстати, после Крыма украино-белорусские отношения значительно улучшились. Испугавшись, Лукашенко стал вести себя намного цивилизованнее.
— Известно, что по возвращении в Беларусь воевавшие в Украине белорусы попадут под следствие. Их много в Украине?
— Несколько раз Лукашенко закатывал публичные истерики — отловить и посадить тех, кто воевал по обе стороны. Что это, дескать, наемники, опасные для общества люди. Насколько я знаю, под арестом сегодня находится только один человек. И ребята из тактической группы “Беларусь” характеризуют его как странного. Официальные проверки идут в отношении 24 чел., и готовятся еще на 11 чел., в том числе одного погибшего.
В Украине было много белорусов — и националистов, и тех, кто придерживается более демократических взглядов. Старались не светиться, не показывать лицо. Засветившиеся вернуться уже не могут. Без легального статуса они постоянно пребывают под угрозой депортации из Украины на родину, где их ждет тюрьма. А для получения гражданства от иностранных добровольцев требуют документы, которые они получить не могут именно потому, что воевали за Украину — например, справку о несудимости из белорусского КГБ…  С другой стороны белорусы тоже были.

Недавно официальная газета “Беларусь сегодня” дала материал по белорусам, участвовавшим в войне на российской и украинской сторонах. По оценке газеты, на российской стороне их было больше. Но, думаю, это такая хитрая тактика. Приведены несколько портретов.
На российской стороне — люди с судимостями, бывшие сотрудники милиции и т.д. На украинской — как минимум с неоконченным высшим образованием, некоторые — с учеными степенями. Первые ехали за деньгами, вторые — за убеждениями, часто теряя личные средства.  Отслеживали мы и публикации на сепаратистских сайтах. В них утверждалось, что из белорусов, воевавших на стороне Украины, можно было сформировать батальон.
Думаю, это некоторое преувеличение, но больше 200 чел. — наверняка, да.   — Как белорусы относятся к Минским соглашениям? — Белорусское общество получало культурные травмы много раз. Так, историки говорят о 25–33% потери популяции во время Второй мировой войны, т.е. каждый третий.
Для  белорусов главное —  лишь бы не было войны. Все, что угодно —  сухари, землянки, экономические трудности, но только не война. И с учетом истории это понятно. Так белорусы относятся и к Минским соглашениям —  если хоть как-то удалось стабилизировать и снизить интенсивность, значит, уже хорошо. С моей точки зрения, в политике часто нет хороших решений. Бывает плохое и еще худшее. На тот момент Минские соглашения были меньшим злом из возможных.
— Чем украинцы от вас отличаются?
— О! Сильно отличаются. Если, например, подойти к украинцу и плюнуть ему в лицо, он сразу же выхватит шашку и побежит на тебя.
Но если закричать ему: “Стой!”, накрыть стол, на него поставить графин с водочкой и извиниться, то он присядет, и вы даже можете расстаться с ним друзьями. Он простит на самом деле. Украинцы очень темпераментные, но отходчивые и добрые.
Если же подойти и плюнуть на белоруса, он утрется, улыбнется и ничего вам не сделает. Но в своей памяти поставит галочку и будет помнить об этом годами. И когда вы будете меньше всего этого ожидать, ему представится случай, и он вас пристрелит. Причем так, чтобы никто не догадался, что это сделал именно он. Белорусы весьма терпеливые, спокойные и выдержанные, но на самом деле гораздо более жесткие, чем украинцы. Они очень любят процедуры и порядок, закон.
— Лукашенко сыграл на этом? — В том числе. Это особенность культуры. Национальный характер. Протестные демонстрации в Минске всегда идут по тротуару. Когда загорается красный свет, те, кто идет по пешеходному переходу, останавливаются и ждут. Часть колонны позади них тоже останавливается и ждет. Пока горит красный свет, и едут машины, люди стоят и ждут.
В 1999-м, кажется, у нас было последнее большое столкновение с полицией, и митингующие бросали в нее апельсинками, которые для этого… покупали.  Я думаю, что украинцы уже давно бы все возбудились, перевернули лотки, а торговцы присоединились бы к митингующим. Белорусы же более закрытые и формализованные. Они довольно трудно принимают решения. Мы хорошо дополняем друг друга.
— Это не первый ваш приезд в Украину. Какие впечатления?
— Люди устали.
— Это все? А диагноз?
— Я больше никому не хочу ставить диагнозы. Это, скорее, связано с культурой, историей. Общество — всегда отражение культурологии и того, как развивалась страна. У украинцев нет баланса. У них либо “зрада”, либо “перемога”, либо любовь, либо ненависть.
— Не хватает терпения?
— Системности. И баланса.
— К чему, на ваш взгляд, приводят такие колебания от “зрады” к “перемоге”? Каким вы видите будущее Украины?
— Это делает украинское общество легко манипулируемым, подверженным влиянию и внушаемым. Это плохо, потому что в Украине есть несколько центров влияния. Мы как-то пытались считать, и вышло около 15–17. Я имею в виду большие или  меньшие финансово-промышленные группы, олигархов, которые фактически используют СМИ для манипулирования обществом. С одной стороны, то, что СМИ разделены между разными группами, — хорошо, это как-то уравновешивает. С другой — такая эмоциональность делает общество легким объектом для манипуляций.  Каким я вижу будущее? Если ваши элиты в течение года не осознают необходимость жить и играть по цивилизованным правилам (имею в виду начало нормальной борьбы с коррупцией, независимый суд, реформы и т.д.), то, думаю, Украину может ожидать сценарий латиноамериканских стран, где перемены часто происходили через военную диктатуру.

Вопросы психических расстройств явно не относятся к тому, что с удовольствием обсуждают в обществе. Любом. Украина – не исключение. Скорее, с учётом памяти «карательной психиатрии» времён СССР, тема ещё более табуированная. Психиатрия и ветераны, психиатрия и война — тем более. Причём, независимо от отношения людей к событиям на востоке. Одни утверждают, что данные вопросы могут «отбросить тень на защитников Родины». Другие – «испугать общество». Третьи просто говорят о том, что защита своей семьи, друзей, земли и государства не может приводить к расстройствам. При этом все данные группы сходятся в мысли: не стоит широко обсуждать. Оно-то так, возможно. Да вот беда – там где нет широкого обсуждения, где нет анализа действий есть место неэффективным решениям да и просто распилу средств.

Об этом и попытаюсь порассуждать. И сразу хочу выразить огромную благодарность медикам, которые поработали в зоне АТО. В том числе и людей, которые по своей специальности оказывают психиатрическую и наркологическую помощь. Без их советов и подсказок данный текст был бы невозможен в принципе.

Для начала просто цифры.

Итак, в Украине есть развёрнутая сеть психиатрической и наркологической помощи населению. То, что об этом говорят нехотя – другой вопрос. Вот простая статистика, подготовленная недавно фондом «Відродження».

Как известно, основой любой системы являются кадры. Техника, здания, мебель, аппаратура и средства — дело наживное. Но если нет того, кто знает как это всё применить — просто показуха. Вот данные о человеческом ресурсе в справочнике «Психиатрическая и наркологическая служба Украины».

В стране на сегодня работает:
Психиатров (взрослых и детских): 3632
Врачей-наркологов: 1180

Дальше арифметика. Население Украины по состоянию на 01.01.2016 (по данным Укрстата) составляет: 42760,5 тыс. человек.

То есть один психиатр приходится на 11,7 тысяч человек. Если считать психиатров и наркологов, то 1 специалист на 8800 человек. Это в системе здравоохранения Украины. Без учёта платных и частных медицинских учреждений.

Таким образом на город с населением 250 тысяч человек приходится не менее 21 психиатра (в среднем). Или же, если считать и психиатров и наркологов, то около 24 специалистов. Это на мирный город, где не рвутся снаряды, люди живут в квартирах, а не блиндажах и так далее. Будем проводить параллели.

В 2015 году численность ВСУ составила (по официальным открытым данным) те же 250 тысяч человек. И даже в мирное время служба в армии — стресс для значительного числа людей. В условиях войны, думаю, говорить о ещё большем риске – напяливать на себя маску «мистера очевидность».

И вот на этом внимание. Численность психиатров на все ВСУ не превышает… 15 человек. С наркологами ситуация ещё хуже. Возможно, число ставок больше. Я говорю о физически работающих людях. То есть мужчинах и женщинах в халатах (или камуфляже), которые существуют в реальности а не на бумаге. Ситуация, кстати, немного меняется. Один из специалистов,отработавших на фронте в интервью давал ещё более удручающие факты: «К началу войны на всю страну — девять армейских психиатров (!)».

А теперь читаем ещё раз:
Мирный город, вдали от фронта — 24 психиатра и нарколога.
То же количество людей, но без стариков и детей (да и женщин меньше) — не более 15-и. Причём в данном случае идёт разговор о людях, попавших в неестественные для себя условия.

То есть война, блиндажи, смерть — условия при которых ресурсная база психиатрической службы, судя по количественным данным должна быть меньше, чем в мирном городе?

Да даже, если затронуть тему наркологов. Извините, что делают 3 мужчины в свободное время? Ах, да, поголовно в шахматы играют. Хотя… могут, если служба работает и оперативно отправляет домой тех, кого успели прозвать аватарами. Но вот беда — со службой как-раз беда (извините за тавтологию).

На этом месте можно ожидать гневных обвинений в очернении реальности, попытке бросить тень и так далее. Сразу оговорюсь — проблема есть в любой армии в любом государстве. И её в любом государстве пытаются решать. Для этого в штате и присутствуют медики. А можно пойти другим путём. Просто перестать говорить. И замечать. И тут как раз отсутствие медиков — идеальный фон. Мол нет документального подтверждения — нет проблемы! И что? От этого жить станет легче?

Хотя, подобный рецепт используется достаточно часто. Возьмём отвлечённую тему. Тот же техосмотр автомобилей. Была проблема: старый парк и «корчи» на дорогах. Техосмотр отменили. И что, за последние 5 лет автопарк страны сильно обновился? С другой стороны действительно, подтверждённых данных о проценте гробов на колёсах, ежедневно выезжающих на улицы нет. Вот и проблемы якобы нет….

Но проблему увидели и приняли закон

Увидели проблему! — скажет мне читатель. И укажет на принятый Радой закон № 2686. Тот самый, который устанавливает реабилитацию для участников боевых действий.

Согласен. Закон есть. Причём красивый. Где написано, что лица, выполнявшие задания в экстремальных (боевых)» условиях «мають право на безкоштовне проходження психологічної, медико-психологічної реабілітації у відповідних центрах з відшкодуванням вартості проїзду до них»

Но как всегда бывает в таких случаях, интересно читать не сам закон, а пояснительные записки. И тут открывается «о море нам открытий чудных».

Начиная от определений. В одну кучу скидывается всё. И социальная реабилитация и ставшие популярными последнее время различные названия «синдромов». То, что по украински называется посттравматичний стресовий розлад – ПТСР. Но вот закавыка: не все проблемы ветеранов идентичны. ПТСР — психическое расстройство. И проблемы социальной адаптации чаще всего совсем иная вещь. Они могут быть связаны а могут быть и нет. И помощь в каждом случае разная.

Забавны и другие цитаты. Такое впечатление, что авторы законопроекта сознательно «сгущали тучи» дабы убедить коллег отдать голоса за законы. Ссылаясь на «международный опыт» они утверждают, что:
«30% ветеранів війни у В’єтнамі закінчили життя самогубством» – думаю, американцы очень удивятся такому факту. Ведь даже по давно развенчанной «утке» в 100 тыс самоубийц 30% от числа воевавших ну уж никак не выходит.
«90% – ветеранів війни В’єтнаму розлучились, бо дружини бачили у них небезпеку для себе та для дітей» — та же самая история, что и из предыдущего пункта.
Ну и наконец, якобы 98% бойцов «потребують кваліфікованої допомоги внаслідок впливу бойових стрес-факторів».

Одним словом, читаешь и страшно становится. Реальность несколько другая. Во-первых даже в американских источниках статистика «пляшет». ПТСР в «чистом виде» — то есть психическое расстройство встречается не так часто. И, кстати, не только у военных. Это может возникнуть у любого человека видевшего насильственную смерть, травмы угрожающие жизни и так далее. Существует множество расстройств. Каждое из которых лечится по своему. И, да, запущенный случай, не оказанная вовремя помощь может привести к развитию посттравматического стрессового расстройства.

Правда и то, что часть ветеранов может быть опасна для окружающих. Люди привыкли решать проблемы простыми способами. Простой способ на фронте — думаю знаете сами. Если человек «не нашёл себя» в мирной жизни, получаем не самый приятный результат. Это и граната под Радой и стрельба и многое другое.

Но есть одна оговорка — лиц способных на такое очень и очень мало. В пределах пары процентов от числа воевавших. И то потенциально. И то не сразу — ПТСР развивается не мгновенно. Нужно, чтобы совпали множество факторов. Одним из которых является неоказанная вовремя помощь. Не психологическая — психиатрическая.

С другой стороны помощь должна предоставляться всем ветеранам. Это самое малое, что может сделать общество для своих защитников. Поэтому закон и система реабилитации может и должна существовать. Это правильно. Вопрос лишь в другом. Есть поговорка «сказав А нужно говорить Б». В случае с законом 2686 сказали сразу «Я». Без остальных букв алфавита.

И вот почему:
1. Есть различные расстройства. Одни требуют вмешательства психолога. Другие психотерапевта. Небольшое количество — работы психиатра. Это разные расстройства и разное лечение. Смешивать в одно трёх разных специалистов, это как искать общее между яблоком, лимоном и детским резиновым мячом. На вид может быть похоже: округлое, бывает и жёлтым и зелёным. А на вкус?
2. Есть группа риска. Она относительно невелика. И она может быть ещё меньше при своевременном вмешательстве. Но представители этой группы могут быть себя и окружающих. Особенно, учитывая количество оружия в стране. Закон не решает проблемы поиска представителей данной группы и работы с ними. А ведь всегда легче предупредить проблему, чем потом героически сражаться с её последствиями.
3. Концентрация на психологической и психотерапевтической помощи как достаточным условиям для решения проблемы. Вполне понятна негативная предрасположенность общества к такому слову как «психиатрия». Особенно в постсоветских странах. Но вот беда — работа с группой риска (из п.2) без психиатра — значительно менее эффективно.
4. Закон и предложенные им механизмы не позволяют быстро сформировать систему и «пропустить через сито», например, за 6 месяцев всех фронтовиков. А это означает, что человек, у которого начал развиваться, например ПТСР будет «ждать своей очереди».
5. Остаётся открытым вопрос как убедить самих фронтовиков пройти и обследование и реабилитацию. Часть, безусловно, понимает необходимость таких мер. И сами уже ищут возможность. Части это просто не надо. Но они благодарны за создание возможности и «имеют в виду на всякий случай». И таких, кстати, большинство. А есть небольшая часть которая не пойдёт на это. Причём будет сопротивляться и возмущаться. А благодарный народ подхватит. Не делайте, мол, психов из защитников Родины.
6. И, наконец, деньги. Вы представляете сколько стоит путёвка для реабилитации в санаторий? Реально. А теперь умножьте хотя бы на 200 тысяч. Вот вам «черновые прикидки» сколько нужно денег уже сейчас. Для выполнения этого закона.

Вот и получаем, что есть желание помочь всем и сейчас. Справедливое, оправданное, заслуживающее уважение. Но нет системы и нет ресурсов для его исполнения. Просто нет. Денег в стране ограниченное количество. Бюджет не безлимитный.

В то же время есть люди, которым помощь нужна «уже вчера». И если её не будет «сегодня», то граната под Радой или стрельба вокруг карпатских гор покажутся цветочками. Таких людей мало. Но как их найти чтобы им помочь — проблема.

Для решения таких комплексных задач и необходимо создавать систему. Причём, как бы это цинично не звучало, в первую очередь помогать тем, кому помощь крайне нужна сейчас. А потом уже и остальным. Хотя, какой тут цинизм. Даже в ДТП бегут к получившему самые тяжёлые травмы. Те, кто может помочь себе сам — пытаются это сделать. И только потом, через определённое время каждый получает максимальную опеку.

Ниже — идеи по такой системе. Которая создаётся снизу вверх. От малых бюджетов, к глобальной опеке. Подход прост — вначале найти тех, кому срочно нужна помощь и оказать её. А потом развивая систему, помогать всем остальным. И не только военным.

Как это может работать

Схема проста до безобразия. Ради удобства я условно разбил её на 4 этапа. Которые могут стартовать и параллельно.

Этап 1.

Насытить ВСУ и НГ специалистами в области психиатрии и наркологии. Довести уровень медиков хотя бы до средних цифр по Украине.
Это позволит:
решить значительную часть проблем на месте. Ведь вовремя оказанная психиатрическая помощь в разы уменьшает вероятность возникновения такой вещи, как PTSD (ПТСР — Посттравматичний стресовий розлад). То есть предупреждать проблему вместо того, чтобы с ней героически бороться потом.
снять проблему вычленения «групп риска» из общей массы ветеранов. Это люди, которые обращались за помощью. А так же лица, принимавшие непосредственное участие в боестолкновениях, находившихся по обстрелами, пережившие контузии, ранения, ампутации и тяжёлые заболевания. База формируется очень просто — по базам историй болезней госпиталей каждого из секторов. Сюда же можно добавить истории болезней лиц, которые проходили по наркологической службе.

Вот вам и целевая группа, с которой необходимо работать уже с первых месяцев их мирной жизни. Помогать адаптироваться. И тут нет ничего опасного. Очень немногим из этих людей понадобится помощь именно психиатра. Большинству из обратившихся психиатрическая помощь не будет основной. Но это группа риска. И они должны быть под наблюдением. Им нужно будет помогать. Не «когда придёт очередь на поездку в санаторий» а тогда, когда это нужно.

Цена вопроса:
1. Максимум 20-30 ставок для медицинского персонала в силовых структурах и, самое важное, в зоне конфликта.
2. Медикаментозное обеспечение — то, с чем традиционно проблемы. При этом не обязательно искать супердорогие препараты за рубежом. Есть украинские аналоги, которые стоят в десятки или сотни раз дешевле. Но их всё равно не хватает.
3. Образование. Да, даже набрать «гражданских» психиатров и наркологов – уже облегчение. Но в идеале они должны получить и дополнительные знания. В процессе работы они всё это получат. Но, согласитесь, лучше чтобы хоть какие-то советы были даны заранее. Программа для 20,30,60 человек — не такая дорогая вещь. Более того, подобные программы любят спонсировать благотворительные фонды.

Согласитесь, это намного меньше, чем в глобальном проекте «санатории для всех»

Этап 2.

Делится на 2 части

1. Регулярные осмотры групп риска, по необходимости оказание помощи.
2. Наблюдение и помощь группам риска. И тут мы подходим к такой вещи как групповая работа. То есть не «автономное плавание» психиатров, психотерапевтов и психологов, а работа вместе.
1. Если человек нуждается в лекарственно-медикаментозной помощи — с ним начинает работать психиатр.
2. Если нет — работа психотерапевта.
3. И, наконец, финальная (и, да, возможно самая длительная по времени) – работа психолога. Как с самим человеком, так и с его близкими. Для того, чтобы помочь фронтовику привыкнуть к мирной жизни. Найти себя.

Тоже по большому счёту предупреждение проблем, а не героическая борьба с последствиями.

Цена вопроса: тут несколько сложнее.
Речь идёт или об отдельной службе или о дополнительных обязанностях для гражданских специалистов. Но даже 1 подобный центр в каждой области — не слишком большие затраты.

Возникает другой вопрос «как «заставить» людей» проходить обследования, обращаться за помощью. Это сложнее. Тут с одной стороны должна быть информационная кампания (об этом чуть ниже). С другой — создание условий. Например, подтверждение льгот, участие в программах после ежегодного осмотра. Да, метод не идеальный. Читатели, возможно, предложат лучшие варианты. Так для этого текст и пишется.

Важным аспектом, который может помочь в создании системы является использование ресурса «медиков АТО». То есть медперсонала, прошедшего через госпитали и фронт. Ведь значительная часть вопросов бойцов начинается словами «ты сам там был?». Если ответ положителен — есть доверие. Если есть доверие — возможностей помочь в разы больше.

Откуда взять? Всё просто. Служба в госпиталях и в батальонах — те же ротации. И таким образом 10 психиатров в АТО (у учётом смены раз в квартал) = 40 человек за год. Это, с учётом, что согласятся не все – 20 работников психиатрической службы в тылу. Простая арифметика. То же самое с психотерапевтами. Причём если работает команда, не обязательно, чтобы все трое были «фронтовиками». Достаточно одного.

Этап 3

Разговор с обществом. Да, государству необходимо думать об информационной политике. С одной стороны имеем создание образа героя с нимбом над головой и ясными глазами. Определённая сакрализация защитников Родины обязательна. Но если остановиться на этом — можно получить обратную реакцию. Герой-фронтовик – обычный человек. Со своими особенностями, своими нуждами. И если он не вписывается в «телевизионный образ» героя, возникают проблемы.
Так можно получить две крайности: киборг и аватар.

Сами ветераны, кстати, тоже попадают в ментальную ловушку. Видя картинку по ТВ часть из них рассчитывает на отношение к себе как к святому с нимбом над головой. По факту такого отношения не получают. Если реакция на подобное восприятие резка, получаем предпосылки для проблем. Которые решать придётся упомянутым выше командам психиатров, психотерапевтов и психологов.

Вот тут как раз должны работать общество, СМИ, НПО и то же государство. Объяснять, что люди заслуживают уважения. И это уважение — не цветочки к памятной дате. Это уважение — помощь в обустройстве мирной жизни. В том числе определённая доля терпения когда приходится сталкиваться с резкими реакциями фронтовиков.

Необходимо постоянно доносить населению, что фронтовики — обычные люди, которые совершили героические поступки. С одной стороны это вселение уверенности в людей (героями становятся обычные люди). С другой — обычный человек не идеален. То есть формируется и образ героизма и при этом не создаётся матрицы завышенных ожиданий.

Что касается самих ветеранов — примерно то же самое. С одним «но» — объяснение необходимости получать помощь для организации мирной жизни. При отсутствии «матрицы героя» это, кстати, намного легче — человек не пытается «соответствовать завышенным ожиданиям». Он остаётся сам собой.

Ну и самое сложное — объяснить что медицина и в частности психиатрия, наркология – обычные службы. Которые как и любые медицинские услуги помогают. Если обратиться вовремя и получить квалифицированную помощь.

Этап 4

Самый дорогой. Это то, что написано в законе. То есть разворачивание системы санаториев, реабилитационных центров и проведение через них всех бойцов, прошедших АТО.

Но и тут, есть свои «подводные камни». Кроме бойцов в такой же помощи нуждаются и гражданские лица, жившие в районах боевых действий. Причём зачастую нуждаются в большей мере. Военный человек хоть немного осознаёт что его ожидают. Обычный житель обычного посёлка, который вдруг оказался в зоне обстрела нет. Последствия (с точки зрения психического здоровья) — те же самые. Но это проблему никто не исследует вообще.

На этом этапе крайне нужны большие капиталовложения. Ведь тут идёт речь о содержании целых комплексов, со своим штатом специалистов. Вопросы логистики, управления базами данных нуждающихся в помощи. Одним словом — много денег.

Ещё один минус — время. С одной стороны такая система создаётся долго. Просто выделить санатории (или построить) не один месяц. Насытить персоналом. Тоже время. Вывезти всех: самое сложное — формирование «очередей», «групп» и так далее. То есть если даже вдруг и сейчас, по мановению волшебной палочки все санатории заработают, то будут те, кто попадёт на реабилитацию не в этом и даже не в следующем году. Знаменитая «очерёдность» в очереди за льготами.
Что будет с людьми за это время (особенно если они в группе риска) — одному Богу известно.

Что будет?

Тут, если честно, не знаю. Если идти с точки зрения логики, то имея относительно небольшую группу риска и очень небольшое количество денег логично было бы начать с малого:
1. Выявление группы риска и работа в первую очередь с ней. Ведь отсутствие «громких» проявлений (типа «а я тебе гранату брошу») уже улучшает общее отношение к фронтовикам. Всем.
2. Оказание помощи на местах — по мере возникновения необходимости. И формирование системы для предоставления подобных сервисов
3. Влияние на общество. Ведь изменения отношение людей может либо смягчить либо усилить проблему. Кроме того, это нужно всей стране. И не только в привязке к ветеранам.
4. Образование и трудоустройство ветеранов. Дать им знания и работу, помощь в открытии бизнеса. А сегодня имеем: боец во время ЗНО был в окопах. А потом его даже близко к приёмным комиссиям ВУЗов не пускают — мол результатов тестов нет — иди на все 4 стороны.
5. Массовая и широкая кампания по реабилитации ветеранов. Которая затрагивает не только военнослужащих, но и гражданских, которые оказались не в том месте не в то время.

Первые два пункта – основа. Они относительно дёшевы. Но не особо заметны. Черновая работа. Пункты 3 и 4 — заметны, красивы. Особенно последний. Ведь сказать «санаторий ветеранам!» и прописать такое в законе — мечта любого политика.

Увы, в Украине решили начать с картинки. Про санатории в законе написали. Сейчас в условиях кризиса вся страна будет искать деньги на эту программу. Про деньги на основу, благодаря которой будут работать и санатории пока не говорят.

Что же… начали — хорошо. Пусть не с той стороны подошли, но процесс пошёл. Додумаются про строительство основы — будет толк. Нет — останется надежда, что толк таки будет. И дай Бог, чтобы не пришла идея какому нибудь «умнику» на фоне красивой картинки и закона заняться банальным распилом. Ведь в таком случае рано или поздно можно будет и на ту же гранату нарваться. Неоказанная вовремя помощь медиков на фоне доступности оружия и кризиса общественных отношений — опасная штука.
_________________

Текст заказной? Естественно. Заказчиками являются читатели, сказавшие «спасибо» автору. «Спасибы» принимаются лайком, словом либо копейкой.

Почему так? Текст — это продукт. Продукт – плод труда и времени. А это оплачивается.

Спасибам радусь. Репусты приветствую. А копейки… Часть забираю себе на пиво. Но ещё 2 части передаю тем, кто в них нуждается: ко защищает мою жизнь сегодня и те, кто будет строить страну в которой я живу завтра. Поэтому часть средств:

пересылается одному из отрядов спецназа ВМС Украины

тратится на подарки или угощения детям из Ворзельского детского дома.

Реквизиты:

Карточка привата: 5168 7423 0834 3288

Вебмани: U247333217329 или Z293974971904

Карта в долларах США (VISA): 4149 6258 0502 4393
реквизиты для переводов SWIFT:
ACCOUNT # 4149 6258 0502 4393;
BANK OF BENEFICIARY: PRIVATBANK SWIFT CODE: PBANUA2X
INTERMEDIARY BANK: JP MORGAN CHASE BANK SWIFT CODE: CHASUS33; CORRESPONDENT ACCOUNT: 0011000080; IBAN: UA123052990004149625805024393

Публикация стырена с личной странички Дмитрия Щигельского  в СС  “ФБ”

 

 

 

Администрация сайта обращает внимание на то, что некоторые публикации размещаются в качестве отдельно взятых концепций, но не одобряются и не соответствуют нашей точке зрения. Читателю предоставляется право оценивать информацию самому, либо инициировать дискуссию.

Реклама, за счёт которой поддерживается этот сайт:

#lekBY, фармацевтика в Беларуси, лекарства Беларуси, фармацевтика в РБ,  лучшие аптеки Минска, фармацевтический рынок Беларуси, фармбизнес в Беларуси, фармакотерапия, психофармакология,  эффективность медпрепаратов, фальсификация лекарств, рецепт, представительство фармкомпании, продажа лекарств, фарммаркетинг, менеджмент в фармбизнесе, реклама лекарств, продвижение лекарственного препарата

Добавить комментарий